ТРОЕ В ЛОДКЕ НЕ СЧИТАЯ ЗЕВЕСА или ΔΕΒΙΛΙΑΔΟΣ


(Правдивая история сотворения плуга)
1999

Предание гласит, что слепой аэд (певец) Гомер написал двенадцать книг; до сегодняшнего дня от них сохранилось только две: «Одиссея» и «Илиада». Обвалившийся недавно яр в районе хутора Большого Громковского осчастливил всех истинных ценителей античности: были найдены фрагменты текста третьей, смертельной (в отличие от тех двух — бессмертных) книги, названной по имени героя «Дебилиадой». (Как они туда попали — загадка самостоятельная; одни считают, что это произошло в ходе меновой торговли античных колоний Северного Причерноморья со скифами, другие, и к ним относится издатель, — что книга написана непосредственно здесь. Действительно, может статься, что прозвище «Гомер» дано автору поэмы по национальной принадлежности, и тогда он киммериец, а киммерийцы жили в Северном Причерноморье, в т.ч. и на Дону. Седые века, нечувствительно промчавшиеся над текстом, нисколько не лишили его актуальности; текст так свеж, словно его только что написали. Думается, он заинтересует, кроме работников агропромышленного комплекса и литературоведов, также и экстрасенсов, занимающихся проблемами ясновидения, ибо многие проблемы и даже имена сегодняшнего дня были угаданы Гомером точка в точку. Впервые текст «Дебилиады» (Δεβιλιαδος) был опубликован в английском переводе («Unbound Prometheus: Technological Chance and Industrial Development in Eastern Europe from 1750 b. C. to the present», Cambridge University Press, 1969; с этого издания и выполнен наш перевод; с греческим текстом его сверить не удалось: отчет экспедиции, обнаружившей фрагменты текста, еще не опубликован.

песнь первая

Муза, поведай о том неразумном Дебиле-, который
Странствуя долго со дня, как он вырубил рощу Деметры,
Много скорбел животом- на реке, о спасенье заботясь
И улучшении жизни своей, но добился лишь славы.
Новых прибавил забот. Начиная поэму, Дебила мы видим
В утлой ладье, на реке, к водопаду гребущим…

Tunnel of Love/Lover's Leap. by Reynolds, Dan

«Странно,- воскликнул Зевес олимпиец,- что смертные люди
В бедах своих нас, богов, обвиняют; но сами ведь часто
Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством.
Так и Дебил: и ежу бы, казалось, понятно-,
Что, коль добраться ты к цели на лодке желаешь,
Надо грести, чтобы волны в противную сторону цели
С шумом и плеском стремились, от лопастей весл убегая;
Сим победишь-! Так и взморщивай гладь винноцветную- влаги,
Лоно тревожь Амфитритино-… Сей же безумец
Понял превратно задачу, и все под себя загребает.
Лодку, которой он вверил надежду спастись от стихии,
Гонит река к водопаду; стеною гремящего дыма
Там рассыпаются струи воды меж отвесных утесов;
В щепки там челн разобьется; Дебил же могучий
Веслами гладь напрягая речную, не прочь от утесов,
А к водопаду стремительный правит челнок свой.


Все корабли, к тем скалам подходившие, гибли с пловцами;
Доски одни оставались от них и бездушные трупы,
Шумной волною реки уносимые в море.
Там совершится судьба, и он разом за глупость заплатит…»
Тут волоокая Гера- лилейнораменная Зевсу сказала:
«Может быть, и заслужил он погибель, но выслушать прежде
Даже виновных велит нам издревле обычай.
Сей же Дебил на реке — он настолько ведет непонятно
Лодку свою, что послушать его б любопытно
Было бы нам: кто родитель его? кто наставник?
И, наконец, из какого сбежал он дурдома-?»

Hey, waterfall ahead! Should I jump? Oh, what the heck - life is full of ups and downs. by Park, W. B.

Так говоря, призывает она во чертог Олимпийский
Вестницу неба Ириду-, стократ быстрокрылую деву.
Зевс громовержец, увидев Ириду, ей так возвещает:
«Шествуй, Ирида крылатая, ныне на реку к Дебилу,
Пусть он ответит тебе, кто родитель его, кто наставник,
И не желает ли сам он в дурдом свой родной возвратиться?
Но, наипаче всего, пусть тебе отвечает,
Что к водопаду его заставляет грести, в чем причина,
Что не жалеет он жизни своей и торопится к смерти;
Может быть нас развлечет эта скорбная повесть.»
Рек; покорилась ему ветроногая вестница неба;
Быстро она привязала к ногам золотые подошвы
Амброзиальные-, всюду ее над водой и над твердым
Лоном земли беспредельной как легким носящие ветром;
Сделавши так и покинув Олимп-, понеслась на широкую реку,
Ту, где в бореньях суровых с судьбой и рассудком
Мучил Дебил свою лодку, стремясь к водопаду.

Став пред Дебилом, она ему так возгласила:
«С вестью к тебе, о Дебил, колебатель ладьи поседевший-,
Я нисхожу от эгидодержавного- Зевса.
Се, не Ириде, но Зевсу в моем ты лице отвечаешь.
Так возвести ж, и не лги, кто отец твой? учитель-наставник?
В коем дурдоме тебя так учили с ладьей управляться?
И не желаешь ли ты вспять туда возвратиться?
Но, наипаче всего Эгиох знать неложно желает
Что к водопаду тебя заставляет грести, а не против теченья:
Не потому же, конечно, что плыть по течению легче?»
Он поднялся и, колеблясь рассудком и сердцем-,
К ней возопил: «Несказанной бедой я постигнут.
Брошен Эридой- сюда для напастей — еще не конец им.
Верно, немало еще претерпеть мне назначили боги.
Сжалься, богиня: тебя, испытавши превратностей много,
Я заклинаю: еды и питья предложи, если можешь,
Ибо давно не пришлося касаться мне пищи-.
Имя мое Эрисихтон в Фессалии; Касситериды-
Дали мне имя другое, я там — Робин-Бобин-,
И Объедалом- зовут меня в Скифии дальней.
Думаю даже, что я повсеместно известен!
Знай же, отец мой владел необъятной землею-,
В тучных равнинах родились обильно и лотос, и репа,
С ярой пшеницей, и полбой, и густо цветущим ячменем…
Рос виноград, и на ветвях тяжелые гроздья висели;
Светлой струею четыре источника рядом бежали
Близко один от другого, туда и сюда извиваясь;
Множился скот на полях, многорыбием воды кипели;
Вкруг зеленели густые луга, и фиалок, и злаков
Полные сочных. Когда бы в то место зашел и бессмертный
Бог — изумился б, и радость в его бы проникнула сердце…
Мне ж ни сейчас, ни тогда не до радостей было невинных:
Вырубив жалкую веточку- в роще Деметры-
Неутолимым я голодом ею жестоко наказан.
Нет ничего нестерпимей грызущего голода: нами
Властвуя, он о себе вспоминать ежечасно неволит;
Так, раз начáв, должен был я сгубить все под корень-:
Жгучим и полным огня стал желудок мой бедный.
Так же, как горькой водою морской жажды мы не утишим,
А лишь растравим желание страстное пить все сильнее,
Так и желудок мой! Больше я ел ─ больше есть мне хотелось.
Десять мне слуг подносили еду, вина десять носили:
Дома меж тем запершись, целодневно, с утра и до ночи
Ел я и ел без конца, но вотще ─ мой свирепый желудок
Только ярился сильней; как будто в пучину морскую
Все погружались бесплодно, нимало не пользуя, яства.
Много и тучных овец, и тяжелых волов круторогих
В доме отцовском зарезаны мною; и свиньи,
По двору были простерты на ярком огне обжигаться;
Много выпито было вина из кувшинов отцовских…
Лютый, грозил он сковать мне и руки и ноги
И запродать, как раба, в край чужой и далекий,
Острою медью отрезав мои, в поругание, уши…
«Ты — словно злая напасть, от которой весь дом наш
Скоро погибнет, и все, что в нем есть, до конца истребится;-
Так говорил мой отец.- И тебе уж куда как удобно
Наших быков, и баранов, и хрюшек откормленных резать,
Жрать до упаду, и светлое наше вино беспощадно
Тратить. Наш дом разоряется, ибо уж нет в нем такого
Мужа, который бы смог от проклятия дом наш избавить;
Ведь, словно снег на Олимпе иль воск под сиянием солнца,
Тает наш дом: ничего в нем уже не осталось!»
Но пригласил он, однако, Асклепия- в дом наш,
Чтоб, осмотревши меня, он лечения путь указал бы.
«Лучше всего — «Гербалайф»- — нам Асклепий заметил,
Пусть и не всем это средство по средствам, однако
Все, кому пить доводилось отвар сей бесценный
Стали худыми и бледными; полными больше не быть им!
Есть и иное лекарство, еще эффективней, пожалуй:
Седобородые старцы из хрящика старой акулы,
Что на морском берегу околела и высохла в щепку
Сделать «сжигатель жиров» для людей умудрились;
Стоит настой тот принять, а остатками темя намазать,
И чрез разумное время ты так отощаешь,
Что уподобишься сам просоленой таранке.
Если же средство покажется вам слишком сильным,
Я предложить вам решаюсь такую диету:
Черный сухарь — в понедельник, кефира стаканчик — во вторник,
Яблоко в среду, потом повторить это снова,
А в воскресенье — разгрузочный день; можно даже со стулом!
Если ж и эта диета в беде не поможет,
Вшей головных, в хлебный шарик по две закатавши
С теплой молитвой глотать, пока вас не стошнит на помойке…»
Нужно ли вам говорить, что его я спустил по ступенькам…
Съевши быков и коров, лошадей и последнюю кошку
(С коей подраться пришлось напоследок за «Вискаса»- банку)
На перекрестке дорог я уселся на камнях,
Клянча сухие куски и стола чужого отбросы.
В эти нелегкие дни и сказал мне мой Даймон-хранитель:
«Се, где могуществом страшный седой Океан- беспредельный,
Тот, из которого всякий источник и всякое море,
Реки, ручьи и глубокие кладези все истекают —
Воды колышет свои, сотворенье видавшие мира;
Где Гелиос- распрягает златую свою колесницу,
И, утомленные днем, лучезарные кони резвятся,
Там, на морском берегу, за ревущим вблизи водопадом,
Широкошумно и радостно нежатся райские кущи.
Много дерев плодоносных, широковетвистых растет там,
Яблонь, и груш, и гранат, золотыми плодами обильных,
Также и сладких смоковниц, и маслин, роскошно цветущих;
Круглый там год, и в холодную зиму и в знойное лето,
Видны на ветках плоды; постоянно и тихо там веет
Теплый зефир, зарождая одни, наливая другие;
Груша за грушей, за яблоком яблоко, смоква за смоквой
Грозд пурпуровый за гроздом сменяются там, созревая…
Там ни руками не сеют, ни плугом не пашут-; земля там
Тучная щедро сама без паханья и сева дает им
Рожь, и пшено, и ячмень, и роскошных кистей винограда
Полные лозы, и сам их Кронион дождем опложает.
Служат границею саду красивые гряды, с которых
Овощ и вкусная зелень сбираются преизобильно.
Нежится там, благосклонно раскинувшись, мощная Гея-.
Словно в венце из зеленых листов виноградные лозы,
Ввысь поднимаяся, пышно цветут. А под ними четыре
Вечно-журчащих ключа изливаются. Вырыты были
Богом Гефестом они, и один из них пивом струится,
Рядом другой бьет вином, третий чистым журчит самогоном-,
Ну, а четвертый водой кислосерной; она нагревается сильно
При захожденьи Плеяд, а при их восхожденьи на небо
Светлая, словно кристалл, выбивает вовне из пещеры.
Мастер Гефест- из железа сковал полубога-, который
Сад мерным шагом обходит, даруя уход и заботу
Каждой травинке и каждой снежинке: всем времени хватит!
Срежет здесь лишнюю ветвь, там подвяжет, польет аккуратно,
Там уберет урожай — здесь растение снова посадит…
Яблоня юности вечной цветет там средь прочих деревьев,
Робкие девы тот сад стерегут, Геспериды-.
Се, доберись лишь до сада! На запад! На запад!»
Вот отчего день за днем путь стремлю я на запад
Рубищем бедным покрывши плеча, как невольник
Но и в дороге, увы, голод мой не слабеет:
Скорби я предан душою, но тощий желудок мой жадно
Требует пищи себе, думать только о нем принуждает,
Плюнуть на все, что случится-, о пище упорно заботясь.
Вот отчего, лишь над миром появится светлая Эос-,
Я, злополучный, свой путь пролагаю к источникам пищи.
Путь к Океану мне сей водопад преграждает —
Дай до него лишь добраться, а там я уж что-нибудь слажу;
В битву пойду, невзирая на раны: зовет неизбежность!
Ныне ж прости: недосуг мне без толку трепаться!»
Рек — и веслáми взмахнул, к водопаду свой путь направляя.
Вслед поглядев ему грустно, пожала плечами Ирида
И на Олимп возвратилась с подробным отчетом.

песнь вторая

Не было в час тот Деметры на горнем Олимпе,
В мрачное царство Аида- спустилась- она за своей Персефоной-.
Много могла б рассказать о Дебиле она; много ведают боги,
Не обо всем, а о том лишь, о чем ведать им восхотелось;
Впрочем, об этом Дебиле ей лучше б не ведать!
Горькое, новое в сердце ей что-то вошло в злополучный
Час, как Дебил на нее устремил беспощадные взоры,
Выступил против нее, и ни молньи, ни рокотом грозным
Небо его запугать не могли, но, напротив, сильнее
Духа решимость его побуждали к тому, чтобы крепкий
Ствол сокровенного древа срубить он решился
В роще Деметры заветной. Не меньше ту рощу,
Чем Элевсин свой священный любила богиня,
Тени в полуденный час для игры дарившую нимфам.
Племя пеласгов в давнишнее время еще посвятило
Рощу густую богине ─ сквозь листья стреле не пробиться-.
Ныне ж, когда в эту рощу разбойник ворвался,
Древо священное, приняв удар, восстенало печально.
Рушился прежний порядок, устроенный тонко,
В коем дожди, что родитель-эфир изливает
На материнское лоно земли, по весне прорастают,
И наливаются злаки в полях, зеленеют листвою
Ветви дерев, и растут, отягчаясь плодами, деревья,
И оглашается лес густолиственный пением птичьим;
Жирное стадо овец, отдыхая на пастбище тучном,
В неге ленивой лежит и, белея, молочная влага
Каплет из полных сосцов, а там уж и юное племя
На неокрепших ногах по мягкому прыгает лугу,
Соком хмельным молока опьяняя мозги молодые…-
Все это в прах обращалось под взглядом Дебила:
Все это было не нужно; имело значенье лишь только
Много ль, и как, из земли можно прибыли выжать!
Внявши, как дерево страждет под лезвием смертным,
Молвила в гневе Деметра: «Кто дерева смеет касаться?..»
«Прочь! — тут воскликнул Дебил,- все здесь создано мне на потребу!
Эти деревья пойдут на устройство чертогов,
В коих с друзьями мы в радостном встретимся пире!»
Кончил Дебил; Немесида ту речь записала.
Гневом вскипела Деметра, и молвила гневно:
«Так, хорошо же, о пес! Что ж, ко многим готовься
Ныне пирам! Предстоит тебе трапез немало»-.
Тут же кивнула она, и одна из помощниц прекрасных
Взяв колесницу, которую змеи влачили,
В области Скифии льдистой стремглав удалилась:
Там, на окраине скифских земель, на Кавказе
Где синеву подпирают небесную льдистые горы,
И ничего не рождают снегами покрытые камни
Во исполненье веленья Деметры нашла она глада богиню.
Та же, минуты не медля, соделала, чтоб Эрисихтон
В тот же момент обуян был неистовым гладом.
Спал между тем Эрисихтон, уставши разбойничать в роще;
Сладостный сон истомленного нежил крылами
Мягкими: тянется он к соблазнительным яствам
Но не роскошную снедь, а лишь воздух пустой пожирает…
Сон отошел, но его не оставила буйная алчность:
В жадной гортани царя и в утробе, отныне бездонной.
Тотчас всего, что земля производит, и море, и воздух,
Требует; блюда стоят, но на голод он сетует горько.
Требует яств среди яств. Чем целый возможно бы город,
Целый народ напитать — для него одного не довольно.
Алчет всё большего он, чем больше нутро наполняет,
Морю подобно, что все принимает земные потоки,
Не утоляясь водой, выпивает и дальние реки,
Или, как жадный огонь, сколько б сучьев, поленьев и веток
Ни охватил, без числа все пожрет, и чем больше получит,
Просит тем больше еще и становится все ненасытней,-
Так нечестивого рот Эрисихтона множество разных
Блюд принимает и требует вновь: в нем пища любая
К новой лишь пище влечет. Он ест, но утроба пустует.
Так наказав наглеца, удалилась Деметра с Олимпа.
Вот что Деметра могла б рассказать, а на деле
Фама, богиня молвы, рассказала об этом в собранье.
Внявши рассказу, сочли его боги занятным.
***
«Слишком жестоко Деметра-Фесмофора- мучит Дебила. —
Тут волоокая Гера Зевесу промолвила с мыслию тайной,
чтобы унизить Деметру-соперницу в Зевсовом мненьи. —
Горе! любезного мужа-, гонимого голодом скорбным
Видят очи мои, и болезнь пронизает мне сердце.
Тело заплывчиво, дело забывчиво; разве
Каждой весною свой лист не меняют деревья?
Будут шуметь они снова и в роще Деметры,
Он же от голода к этому времени может скончаться!»
Слово в ответ ей так начал отец всех бессмертных и смертных-:
«Странное слово из уст у тебя излетело!
Нет, не забыл я Дебила, проблема, однако, не в этом.
Помнит о нем и Деметра, владычица жизни.
Чтобы Дебил дальше жил, отказаться Деметра
От несмиримого гнева должна; ей со всеми бессмертными в споре
Быть не пристало-. Но нет ее здесь, и покуда
Нет ее здесь, его жизнь может не сохранится.
Боги, размыслите вы, и советом сердец положите
Мы сохраним ли Дебила от смерти, погубим его ли-?»
Зевсу немедленно рек Аполлон Мойрагет-, вопрошая:
«Молниеносный отец, чернооблачный! Что ты желаешь?
Смертного мужа, издревле судьбе обреченного общей
Хочешь ли ты разрешить совершенно от смерти печальной?
Будет ли это понятно простому народу?
Ведь не сумеют вовеки они не плодиться,
Не понимая, что будет их больше иль меньше,
Все же наступит тот час, когда больше не в силах
Эту ораву земля прокормить многоплодная будет!-
Сколько ж их станет, коль смерть прекратит сокращать их,
Тех, одряхлевших, от жизненных мук избавляя,
Этим же, юным, давая для счастия место?
Вытопчут всю, обожрут и загадят планету…»
Тут Прометей- в разговоре участие принял
Шрам от орлиных когтей возле печени пальцем потрогав
Так, что блеснул бриллиант на божественном пальце-:
«Слаб человек; ни клыков, ни когтей не имеет;
Нет у него ни могучих щитов черепашьих,
Нет у него ни проворных копыт лошадиных.
Может ли он, льву подобно, жрать мясо копытных?
Нет! Только травы, лесные плоды да коренья
Пищу его повседневную могут составить-;
Но для того, чтоб добыть пропитание это
Чуть ли не столько ж энергии нужно затратить,
Сколько ее заключается в собранных клубнях.
Время и силы его на сбирание пищи уходят-,
Что ж остается ему для возвышенных мыслей,
И для служения нам-? Ничего совершенно!
Не от богов, но от жалких былинок и клубней
Жизнь жалких смертных вполне и всецело зависит.
Коль не окажем мы помощи, пусть минимальной,
Род человеческий полностью может погибнуть;
В этом Дебил да послужит наглядной моделью…»
(Он умолчал, что Дебилу уж дал эту помощь,
Страх пред богами изгнав из Дебилова сердца.
«Ведь оттого страх объемлет всех смертных, что много
Видят явлений они на земле и на небе нередко,
Коих причины никак усмотреть и понять не умеют,
И полагают, что все этот божьим веленьем творится. —
Так говорил Прометей в роковую минуту, —
Но посмотри: был огонь лишь в перунах- Зевеса,
Ныне ж ты сам по желанью костры разжигаешь,
Чтоб обогреться зимой иль шипучее мясо поджарить.
Если же даже огонь, ускользнув из кострища
Лютый пожар приключит, что ж, такое бывает
По недосмотру; внимателен будешь, и боги
Против тебя и с огнем ничего не возмогут!
Не громозди ж страхов новых на место минувших,
Из-за опасностей мнимых реальную пользу теряя:
Ведь не бросают кинжал, коль поранили палец…»)
Так Прометей говорил в свое время Дебилу,
И не остался Дебил к сим словам равнодушен:
Врат природы затвор он смело сломить устремился,
Силою духа живой одержал победу и вышел
Он далеко за пределы ограды огненной мира,
По безграничным пройдя своем мыслью и духом пространствам.
«Ныне — воскликнул он, — страх пред богами пятою
Попран моею, меня же победа возносит до неба!-«;
Так Прометей подвизался в дарении людям
Мощи великой для вящего их процветанья;
Ныне же он на Олимпе умыслил добиться
Гуманитарной поддержки для рода людского,
И, как мы видим, идет пока дело неплохо,
Ибо ответствовал тучегонитель Кронион:
«Пусть же пока Аполлон остановит Дебила,
В близости коий в опасной от смерти сегодня;
Ибо процесс там пошел, может, необратим он.
Мы же с богами детальней проблему обсудим
Смысл потаенный узнаем деяний дурацких Дебила,
Цель обозначим, наметим все приоритеты,
Может быть, и инвестиций программу обсудим…
Встреться с Дебилом, — он прямо сказал Аполлону,
И расскажи ты ему, дураку, ради бога,
Как направленье движения верное выбрать-,
И объясни популярно ему: водопад — это гибель,
Там лишь Харона- ладья проплывет невозбранно;
Верно, колени преклонит Дебил, и тебе подчинится!»
Так говорил. Аполлон же меж тем покрывался доспехом,
И, в тот же миг, как себя ощутил он одетым-,
Молвил с улыбкой, к синклиту- богов обращаясь:
«Нету важнее задачи, чем верно найти направленье движенья;
Я вот купальщика встретил недавно в пустыне;
Был он в поту и песке, полз, из сил выбиваясь последних.
-Ну и отгрохали пляж!- — рек он мне, на вопрос отвечая;
Ясно, что он направленье движения выбрал неверно…»
Молвил — и двинул к Дебилу, огромный, подобный сараю
Грозным лицом осклабляясь; и звучными сильный стопами
Шел, широко выступая, копьем длиннотенным колебля.
Боги, любуяся им, восхищалися духом.

песнь третья

Даже Дебилу могучему трепет вступил во все члены
В час, как ему довелось к лику лик увидать Аполлона,
И обратился Дебил к Аполлону с возвышенной речью:
«Феб- светоносный! Могучий убийца Пифона-!
Тития- ты сокрушил; уничтожил киклопов-, гигантов-,
Бился с титанами-; милых всех чад- у Ниобы-
Ты истребил с Артемидой- — сестрой несравненной;
Славны дела твои; длинным мог быть этот список;
Но умолчим о других. Так скажи — почему тебе можно,
Мне же нельзя-? Кто герой? тот пребудет героем вовеки,
Кто убивает все то, что окрест шевелится!
(Ну, и, естественно, пьет, что горит). Что я сделал?
Выпил немного, да дерево- вырубил в роще,
Да и не просто, а в крайности лютой: мне нужно
Было костер развести, чтоб от стужи ночной не погибнуть- —
И уж Деметра проклятий своих не жалеет,
Хтония стала Эриннией, Хлоя — Мелайной-!
Нужно ж ей было так из-за куста разоряться!
О Аполлон Карнион-! Для тебя ведь и завтра — не тайна!
Чаю я в сердце своем, что посланник ты светлой Деметры
С вестью благою, что кончился срок испытаний,
И что мучительным голод теперь мне не будет…»
Дурью такой поражен был небесный посланец,
И возгласил, обращаясь к Дебилу: «Дебил, будь спокоен,
Ты испытаешь все то, что судьба и могучие Мойры-
В нить роковую вплели для тебя при рожденьи.
Знай, что несбыточно слово твое; о великом
Ты говоришь, и ужасно мне слушать тебя; не случится
То никогда ни по просьбе моей, ни по воле бессмертных.
Голодом голод пребудет, мученье — мученьем;
Легким ни то ни другое вовеки не станет;
Разве что в чашу свою подольешь ты волшебного соку,
Гореусладного, миротворящего, сердцу забвенье
Бедствий дающего-; тот, кто вина выпивал, с благотворным
Слитого соком, тот весел весь день, и не может заплакать,
Если б и мать и отца неожиданной смертью утратил,
Если б нечаянно брата лишился иль милого сына,
Вдруг пред очами его пораженного бранною медью.
(«Что мне те -если- — Дебил проворчал,- если б были
Пейсы- у бабушки, быть бы ей дедушкой, ясно;
Сок-то ведь этот не легче достать мне, чем пищу…»)
Но берегись!.. Погубителен сок! В остальном же
Всяк человек в этом мире подобен Танталу-:
В озере светлом стоит он по горло в воде и, томимый
Жаркою жаждой, напрасно хлебнуть светлой влаги мечтает.
Только что голову к ней он склоняет, желая напиться,
Демон ее осушает; является сразу
Черное дно, обнажается берег холодный…
Много растет плодоносных дерев над его головою,
Голодом мучась, лишь к дивным он руку протянет,-
Разом все ветви дерев к облакам вознесутся…
Коль ты живешь, то и жизни мученьям покорствуй!
В этом и нет, и не будет вовек перемены!
Странно, однако, мне видеть, как низко ты ценишь
Древо, его ж погубил ты в Деметриной роще священной!
Создано было то древо всех прежде растений-,
И хоть премудрой дриада была, что его сохраняла,
Было оно не познания- древом, но деревом жизни-,
Пупом земли-, источавшим, как рог изобилья-
Счастье для всех земнородных, покой и довольство;
В нем семена заключались грядущего рая;
Древо срубив, ты позорным столбом его сделал;
Се, наказанье твое: ты прибит к нему ныне и присно-;
И не избудешь вовек эту крестную ношу-!
Если б тебя и простила когда-то Деметра,
То ни один из богов не поправит того, что свершил ты-!
Разницу лучше почувствуй, — как было — как стало…
Ну, а теперь поворачивай лодку — иначе погибнешь!»
Бледный Дебил отвечал, головы даже не наклонивши:
«Много вас, лидеров!.. Всяк мне дает указанья,
Лучше меня всякий знает, что мне нужно делать,
Что мне хотеть, как мне думать, к чему мне стремиться;
Сами ж в хитонах узорных, с пурпурной каймою-,
Кудри завивши с утра или плешь надушивши,
Все собираются вместе в урочное время
Новый налог чтоб ввести иль создать комитет по контролю
(С штатом широким, со смыслом глубоким, с окладом высоким),
То есть важнейший вопрос обсудить: улучшения жизни,
Жаль, не моей, а своей; и настолько серьезно
Оный вопрос обсуждают, что волосы рвут друг на друге…
Бгору- в рынок, точнее, в базар, превращая…
Должен ли я словесам сих вождей подчиняться,
Если ни совести нет в них, ни правды, ни смысла?
Думаю — нет! У меня есть единый указчик,
Коим, как компасом-, путь свой всегда проверяю,
И ни единого раза меня не подвел он —
Это желудок-, но собственный мой, а не чей-то;
Он лишь один побежденным вовеки не будет,
Жадный, насильственный, множество бед причиняющий смертным
Людям; ему в угожденье и крепкоребристые ходят
Морем пустым корабли, принося разоренье народам-!
Тщетно меня ты, как будто ребенка, испытывать хочешь,
Или как деву, которая дел ратоборных не знает:
Ждет от меня роковая судьба героизма- —
На высоте окажусь я такого призванья,
Силы в себе я найду и пройду сквозь ревущие воды!
Если же кто из богов мне пошлет потопление в темной
Бездне, я выдержу то отверделою в бедствиях грудью!
— Горе тебе! — Аполлон Мойрагет тут воскликнул,-
Может пройти и пройдешь, но куда попадешь ты, прошедши
Все испытанья? Что станет венцом всех усилий?
Благ промыслитель, что в сердце вложил нам способность
К светлым мечтам; сад, куда ты так страстно стремишься,
Кто может знать! на Земле, может быть и возникнет
Но лишь в конце всех времен; как — и сам я не знаю.
Ныне же нет на Земле, к сожалению, райского сада!
Вот водопад — эта штука куда как конкретна!
Не водопад это, нет, это кризис всех жалких попыток
Жизнь на планете устроить, еду из нее вырывая-.
Если б и смог ты его миновать беспроблемно,
Вряд ли обрадован был бы тем, что там увидишь:
Ибо лежит там конец человеческих всех устремлений!
Нет там зефиров, не дышат там райские кущи-!
Черные Гарпии- все там загадили, все и сожрали.
Если из пены и вынырнешь ты, весь изранен,
Будешь сидеть на гноище, подобно Финею!
Множество близ водопада костей человечьих белеет,
Тлеющих кож устилают там землю лохмотья-,
Тех, кто добрался туда. А когда туда все доберутся-,
То есть, исполнится все, чего люди желают,-
Ибо не к храму дорога нужна им, всего лишь к корыту,-
Целью борьбы не престолы-, но мясо гниющее станет,
И плесневеющий хлеб; будут съедены крысы-,
Мать сварит мясо сыновье-, -, -, жених съест невесту-, -!
Все на земле изменяется, все скоротечно; всего же
Что ни цветет, ни живет на земле, человек скоротечней;
Он о возможной в грядущем беде не помыслит, покуда
Счастием боги лелеют его и стоит на ногах он-…
Жрет он да гадит… Откуда приходит, что жрет он,
Равным же образом, где исчезает, чем гадит-,-
Вряд ли подобные мысли его посещают.
Нужно ль, чтоб гром среди ясного неба сначала
Грянул во знаменье шумных пиров прекращенья-?
Но до последнего гулкого в небе раската
Задиком будут певицы крутить на эстраде…
Вот отчего неизменно решенье Зевеса:
Сказано всё людям, знбмений больше не будет!»…-
Рек — и умолк, прояснив, как он думал, Дебилу
Дело дурацкое — душу однако во персях его не подвиг он:
Ибо Дебил, несмиримой решимости полный,
Вниз по теченью глядел, где уже засинели утесы,
Те, меж которых ревел водопад неминучий.
Мрачно вздохнув, произнес, наконец, он слова таковые:
«Может, и нет ничего за чертой водопада,-
Что, поясни мне, ты здесь, пред чертой, предлагаешь?
Здесь киммерийцев- печальная область, покрытая вечно
Влажным туманом и мглой облаков; никогда не являет
Оку людей здесь лица лучезарного Гелиос, землю ль
Он покидает, всходя на звездами обильное небо,
С неба ль, звездами обильного, сходит, к земле обращаясь;
Слово Зевеса над этой страной тяготеет,
Ночь безотрадная здесь искони окружает живущих.
Множество с виду людей, но с щетинистой кожей, с свиною
Мордой и с хрюком свиным-, не утративших, впрочем, рассудка,
Совесть и стыд потерявших, снуют здесь вседневно,
Думая лишь об одном: как ловчей охмурить им друг друга,
Как для себя получить им поболе тех лакомств —
И желудей, и свидины, и буковых диких орехов —
В пищу, к которой так лакомы свиньи, любящие рылом
Землю копать. Ничего здесь иного не встретишь.
Здесь я себя предлагал уж хозяевам жизни —
Тем, кто себе сад построить сумел персональный —
Я, мол, таков, что мне не было равных в искусстве
Скоро огонь разводить и сухие дрова для варенья
Пищи колоть, и вино разливать, и разрезывать мясо,
Словом, во всем, что обязанность низких на службе у знатных —
Что ж? за отказом отказ. Приглашает ли кто человека чужого
В дом свой без нужды? Лишь тех приглашают, кто нужен:
Или гадателей, или врачей, иль искусников зодчих,
Или певцов, утешающих душу божественным словом,-
Их приглашают с охотою все земнородные люди;
Я ж обладаю лишь истиной, всякому скучной…
Видел я тех, кто в домах этих выспренних служат;
Смелые, ловкие, в платьях богатых, в красивых хитонах,
Юноши светлокудрявые, каждый — красавец… Иные ж
В пору свою надевают и бронежилеты…
В те ж времена, как имел я работу — я видел:
Хищность, бесстыдство здесь медного неба достигли.
Был я свидетель бесчинных поступков и видел
Как обижают слабейших, рабынь принуждают
Их угождать вожделениям гнусным в обителях царских,
Как расточают и хлеб, и вино, беспощадно запасы
Все истребляя и главного дела окончить не мысля-…
Может, и нет ничего за чертой водопада,-
Что буду жрать я сегодня, коль вытащу лодку из влаги?
Что я супруге скажу? Что скажу я детишкам голодным
Их разрушая навеки на райские кущи надежды?
И почему, вообще-то, я в сад этот должен не верить?
Если меня столько лет свято верить в него заставляли?
Мало ли бродит по свету различных мастей проходимцев,
Лжу повсеместно творящих, крушащих надежду и веру.
Вот и вчера: насбирал я десятка три клубней,
Луковиц сладких- и прочей приемлемой снеди;
И, подойдя ко вратам крепкозданным прекрасного града
Встретил ахеянок, так сладкогласно поющих:
«К нам, о Дебил богоравный, великая слава ахеян,
Сердцеусладного нашего пенья скорее послушай-;
Кто же нас слышал, тот в дом возвращается, многое сведав,
Знаем мы все, что по лону земли происходит,
Знаем мы, участь какая когда и кого постигает!»
Не пренебрег я их пеньем; и тут же рукою
Сделала знак из окна мне богиням подобная дева.
Многими, сердце мое волновавшими, мыслями полный,
Став перед дверью прекраснокудрявой богини, я громко
Начал ее вызывать; и, услышав мой голос, немедля
Вышла она, отворила блестящие двери и в дом дружелюбно
Мне предложила вступить; с ликованием сердца вступил я.
Введши в покои меня и на стул посадив среброгвоздный
Редкой работы (для ног же была там скамейка) богиня
Голос возвысила, бросив крылатое слово:
«Радуйся, странник; войди к нам; чем сможем, тем будем полезны;
Нужды же позже объявишь, как нашего чаю напьешься…»
И принесла на лохани серебряной руки умыть мне
Полный студеной воды золотой рукомойник;
Гладкий потом пододвинула стол; на него же поставив
Чашки златые и чайник искусной работы с заваркой,
Чай предложила она мне; не стал отрекаться.
Далее акции- верные девушка мне предложила-,
И согласилась в обмен взять смиренные клубни.
В акциях тех заключалось волшебное свойство:
Вновь и в любую минуту на корни и клубни
Можно их мне обменять-, но — и в этом все дело —
Время не властно над ними; чем дальше, тем больше
Я получу все за те же бумажки и корней, и клубней…
И, хоть забилось от сладких надежд мое сердце,
Деве в ответ на ее предложенья вопросы я задал:
«Если бумаги сии до того хороши, почему я не вижу
Толп сребролюбцев, об акциях сих возмечтавших,
Рвущихся в дом твой, подобно свинячьему стаду,
Стонущих громко, из глаз изобильные слезы лиющих,
Как запертые в закутах телята, увидя идущих
С паствы коров, напитавшихся сочной травой луговою
Все им навстречу бегут, из заград вырываяся тесных,
Все окружают, мыча, возвратившихся с пажити маток,
И обступают их тесно, мордашками вымя толкая, —
Что ж я не вижу, чтоб к акциям вашим так рвались?
Иль, огородным страшилам подобно, стояли рядами
В очередях? Неужели, замыслив обман, ты его воплощаешь
В жизнь, у меня, опоенного чаем, все мужество тем отнимая…
Нет, не надейся, чтоб акций купил я, отчаясь-,
Прежде, покуда сама ты, богиня, не дашь мне великой
Клятвы, что вредного замысла против меня не имеешь!»
Вскрикнула девушка громко, и с плачем великим
Мне таковое крылатое бросила слово:
«Кто ты? Откуда? Каких ты родителей? Где обитаешь?
Я в изумленьи: ты чаю испил и не хочешь
Акций купить; а доселе никто не избег чародейства!
Сердце железное бьется в груди у тебя, и, конечно,
Ты тот Дебил, многохитростный муж, о котором давно мне
Стало известно. Но сердце друг другу откроем…» —
Так говоря, вдруг хитон она сбросила, скрепы расшпилив,
Дале снимает не только тунику, но и мастодетон-…
«Как же могу я, сама рассуди, покупать твоих акций,
Если не знаю, ты истину ль мне говоришь или брешешь?» —
Так я сказал, пожирая глазами прекрасное тело.
Тут же подобная нимфам богами великими стала
Клясться, в залог своей клятвы себя предлагая; не стал я
Сопротивляться; когда же мы клятву ее утвердили,
Я на все то, что имел, так и быть, закупил ее акций.
Вдруг… замычав, на лугу Минотавр- появился жестокий,
Бросился на хор, попавшихся рогом бодая,
Руки и ноги разметанных зверем хористок
Луг упестрили; но, падая, имя мое призывающим гласом
Каждая крикнула с скорбью последнею сердца,
Тою порою как бык забодал их, кричащих
Громко, и руки ко мне простирающих в лютом терзаньи…
Водовороты в реке между тем взбушевали,
С свистом кипели они, клокоча и буровясь; и пена
Вихрем взлетала до самой вершины утесов;
Дно у реки обнажалось, там страшно кипели
Тина и черный песок. Схвачен был я тут ужасом бледным-
В оцепенении очи свои на грозящую гибель уставя —
Бросившись к лодке, от брега отчалил поспешно.
Так Минотавр все надежды разрушил мои на вложенье
Клубней и луковиц в банки- и акции. Ты же
Ныне меня и последней надежды лишаешь,
Светлой надежды на сад Гесперид, всех нас ждущий!
Пусть лучше завтра меня разобьет об утесы!
Впрочем, надеяться будем, что это со мной не случится,
Ибо в искусстве вождения лодок со мной ни единый
Смертный, себя насыщающий хлебом, сравнится не может».
Рек — и упрямым веслом гладь речную встревожил.
Думал сперва Аполлон пояснить, что неверно
Понял Дебил то, что видел; что лишь свою лодку
Он отвалил от причала, как встали хористки,
Якобы страшным быком забоденные в этом спектакле,
И Минотавра загнали в сарай отдаленный,
С тем, чтоб самим с пастушками утехам предаться,
Дани пожрав- принесенные, корни и клубни,-
Но промолчал Аполлон, уяснив, что слова бесполезны,
Бросился вмиг на корму он, и, севши на лавку у весел,
Мощными взмахами вспенил бурлящие воды.
Так направляя ладью, чтобы шла она от водопада.
Но и Дебил не дремал, гнулись гладкие древки у весел,
Коими мощно пласты водяные сдвигались,
И по следам их река с жутким ревом кружилась;
Весла сгибались дугой, вся триера- дрожала,
Снасти скрипели, но лодка не двигалась с места-.
И возопил Аполлон, на высокое небо взирая:
«Горе! Пророчество древнее ныне сбылось надо мною!
На прорицалище Геи, древнейшем в окрестностях Дельфы,
В час, как Пифона- душа направлялась к Аиду,
Мне прошипела она: «Час придет — будешь ты, лучезарный,
Гресть изо всех сил, а все же не сдвинешься с места!»
Я же все думал, что явится муж благовидный и Ладный-,
Ростом, божественной силою мышц — ну что твой Шварценеггер- —
Что же за силушка дадена свыше Дебилу? —
К веслам меня приковал он, гребу я, гребу — и ни с места!»

песнь четвертая

Гелиос с моря прекрасного встал и явился на медном
Своде небес, чтоб сиять для бессмертных богов и для смертных
Року подвластных людей, на земле плодоносной живущих.
Боги на светлом Олимпе меж тем, возомнивши,
Что Аполлон сохранит от погибели верной Дебила,
В праздном собраньи своем продолжали о нем разговоры.
«Должно ли нам позволять, чтоб, проплывши всю реку,
К светлым волнам Океана приплыл человечек,
Смертный простой, да еще тяжкий грех совершивший,
Или пускай водопадом все снасти размечет,
Перевернет чернобокую и крепкозданную лодку
И уничтожит пловца поневоле, Дебила?» —
Вот как вопрос сформулировал Зевс-олимпиец.
«Впрочем, имейте в виду — он чуть позже добавил,
Видя, что боги не в полном объеме вопрос понимают —
Что сам Дебил — это символ любого из смертных,
Может быть, даже — их всех-. Лодка — их техносфера- ,
Все их усилья цветущую жизнь обеспечить
Семьям своим и себе. Водопад же кипящий,
Им же суденышко утлое вдребезги будет разбито,
Экологической смысл катастрофы для смертных имеет.
Суть направленья движенья ладьи к водопаду —
В том, что не могут достичь своих смертные целей
Не сокрушая попутно живую природу,
Что и ведет их в итоге всего к пепелищу…»
Тихо осклабясь, Гермес Трисмегист- рек Зевесу:
«Нужно ли к сердцу нам брать судьбы этих ничтожных
Бедных созданий, которые, листьям древесным подобно
То появляются, пышные, пищей земною питаясь,
То погибают, лишаясь дыханья, когда нету пищи?
Ведь уж и так в ослепленьи они утверждают,
Что и Земля, и все, что прозябает на оной,
Также и все, что в ноздрях дуновение жизни имеет —
Не говоря уж о рудах ее, минералах-,-
Все существует для них, в пищу иль на иную потребу,
Всем они властны по воле своей управляться;
Стали они на Земле уже СПИДу- подобны
Все отравляя, круша беззащитную землю
Даже в то время, что там у них миром зовется;
Ну а уж если войною идут друг на друга,
Только и видно, как щепки летят: столько дров наломали!
Могут в мгновенье одно обратить целый город в руины-;
В несколько дней столько сделать железного лома,
Что вывозить эшелоны его после можно годами…
Уж не за это ль хотим мы бессмертным соделать
Этого или другого из рода людского…
К слову сказать, что вы в этом Дебиле такого
Видите? Мало ль прошло по Земле человеков?
Виданы древле герои — чета ли сему плотогону?
Первым открыто с планетой играл Опенгеймер-
Эдварда Теллера рядом назвать также должно;
После стоит, разумеется, Игорь Курчатов,
Родине ядерный щит- безупречно сковавший;
Впрочем, наверно, оценки мои произвольны:
Кто из них первое место по праву получит?
Тысячи цифр здесь нужны и проверенный метод,
Нужен конклав- мудрецов, чтоб критерии выбрать…
Разве важнее всего те, кто атомы- друбит?
Может быть, их превзошли те по силе удара,
Кто для удобств милых дам создал пшикалки-спрэи-,
Ими ж пробита такая дыра- в атмосфере,
Что загорать человеческим детям на солнце
Так же опасно, как въехать в горящий Чернобыль-!
Много их было, творцов человеческой мощи,
Много и впредь на земле их широкой возникнет,
Так что не станем мы всех называть поименно.
Каждый из них мог сказать, как когда-то Том Хадсон-:
«То, что мы делаем, делаем мы не за деньги!»
(И, к сожаленью, нельзя не признать — это правда,
Хоть им всем очень неплохо за труд заплатили).
Родина, Честь, Справедливость, Победа, Свобода —
Вот божества, коим славный их труд посвящен был.
Се человеки могучие, слава сынов земнородных!
Ближе намного подвинули лодку они к водопаду —
Ближе намного подвинули землю они к катастрофе.
Есть ли хотя бы похожее что у Дебила?
Он ведь и сам утверждал, что желудку единому служит!
Как же хотим обессмертить мы ныне Дебила —
Разве найдем у него хоть намек на заслуги такие?»
Гневом пылая, ему тут ответила Гера:
«Всякую жалость отверг, и, как лев, о свирепствах лишь мыслишь!
Дай тебе волю — привяжешь к коню и по полю размечешь
Этого, коль попадется, другого ли славного мужа…
Разве Дебил из богов хоть кого-то обидел,
Жертвы по чину и в срок принося, как положено смертным?
Каждой из Муз- молвить может приветное слово:
Пишет стихи и романы, газеты читает,
Ходит в театры и студии, пишет картины,
Есть в нем талант кулинара, врача и юриста;
Он педагог неплохой, очень любит детишек;
Бард — на гитаре играет; и смысла полны его песни
И проникающей в душу словесной гармонии тонкой;
Сам эти песни с успехом поет на эстраде;
Ловкий спортсмен он, штангист и борец; занимался айкидо
Также и вольной борьбой; и достиг неплохих результатов
Быв победителем часто на Олимпиадах;
Кроме того, он красавец; всегда гладко выбрит,
Носит одежды же от кютюрье- богоравных!
Нет, невозможно не вникнуть в судьбу столь достойного мужа!»
Тут, усмехнувшись, возвысил свой голос Кронион:
«Честь надлежит не любому; однако Дебил сей
Более прочих любезен богам-олимпийцам,
Так же и мне! Никогда не небрег он о жертвах приятных:
Любит обеды роскошные, пение, музыку, пляски,
Свежесть одежд, сладострастные бани и мягкое ложе.
Жертвенник мой никогда не скудел от его приношений.
Но и с другой стороны, не довольно заслуг у Дебила
Чтобы его мы спокойно могли обессмертить.
Пусть же, однако, он сам, сей Дебил, сообщит нам
В чем бы хотел он средь сонмов людских отличиться,
Всех превзойдя корифеев-, кто выше был назван,
Память о нем чтоб во веки веков сохранилась —
И, в соответствии с этим его пожеланьем
Пусть Трисмегист его в тот же момент осчастливит».
В ту же минуту Гермес отвечал громовержцу:
«Не премину все устроить точь-в-точь как велишь ты!
То, что Дебил сотворит, превзойдет по масштабу
Все: Хиросиму, Чечню, и Афган, и Балканы,
Рáвно как все на земле прошумевшие войны!-»
И, улыбнувшись, тихонько шепнул Афродите-:
«Мало ль какие бывают порою ошибки:
Жаждой измученный черный с проблемами секса
Выразил как-то желанья: стать белым; быть женщинам нужным;
И чтобы рядом струилась вода непрестанно.
Что ж? В унитаз обращен в туалете общественном женском!
Вот же над бедным страдальцем попенился- кто-то!
Боже меня упаси, чтоб и я так ошибся».
Мило в ответ Афродита ему улыбнулась.

песнь пятая

А на реке между тем назревали проблемы.
Оба бесплодно гребца друг у друга оспорить пытались
Верного выбор для утлой ладьи направленья движенья.
В тщетных усильях уже и один и другой употели,
Но ни один превозмочь не осилил другого.
Лодка меж тем без руля и ветрил- дрейфовала
Вниз по теченью; уж слышался гром водопада,
Уж водяная роса оседала на лица…
Двадцать минут- — и Гермес не поспел бы помочь им!
Вот почему лишь на лодку стремглав опустившись
Тут же он вынужден весла схватить и немедля
Начал грести… Лишь тогда в направлении верном
Двинулась лодка-… Гермес греб не менее часа,
Прежде чем первое слово промолвить сумел он:
«Радуйся-, мощный Дебил! Отличён средь людей ты!
Боги размыслили все и советом сердец положили
Дабы ты сам, и немедленно, выразил мне пожеланье,
В чем бы хотел ты средь сонмов людских отличиться —
Да сохранится во веки веков о тебе эта память! —
И, в соответствии с этим твоим пожеланьем
Я в ту ж минуту и здесь же тебя осчастливлю».
Выпустил весла Дебил, изумившись, и челюсть отпала.
Холод его пронизал от затылка до пяток…
Но превозмог он себя, и Гермесу сказал Пропилею-:
«Радуйся, мощный Гермес! Но меня ты в смятенье повергнул
До невозможности краткий мне срок отпустив для раздумий.
Сколь бы великую гору кореньев и клубней
Ни пожелал я — не будет ли то маловато?
Дачу? Машину? Квартиру? Подпольную фирму
водки -Смирнофф и Славянофф-? Быть авторитетом?-
Впрочем, я с трудностью этой, пожалуй, и справлюсь,
Коль получить пожелаю не сами коренья и клубни,
А аппарат некий, чтобы, взбодрив им как следует землю,
Было бы можно плоды получать непрестанно…
Мыслится нечто, подобное члену мужскому,
Коим земное крепилося бы плодородье;
Ведь Аристотель не зря же назвал бороздою
В кою бросают зерно, главный орган у женщин…
Было однажды: в трудах добывал я коренья и клубни,
Рядом со мною вдруг кто-то ужасно зафыркал;
Что ж увидал я?- свиней оплодителя, вепря;
Схваченный ужасом бледным, залез я на древо;
Там, успокоясь, что жизни моей не прерваться,
Впал я в раздумья, заметив, как ловко клыками
Он подымает, взрезая, покровы земные
И извлекает из почвы коренья и клубни.
Там и подумалось мне: человеческий ноготь
Против веприных клыков неизбежно слабее;
Там я впервые подумал о неком устройстве,
Кое могло б добывать из земли пропитанье
Так же, как клык кабана, но еще эффективней!
В жизни встречал и иное (она на подсказки богата!):
Остров есть Крит посреди винноцветного моря прекрасный;
Видел я там удивительный сбор урожая:
Якорь свой в море, как сети, рыбак с каждой лодки закинул,
И недалеко проплывши, его поднимал, но не впусте:
Мидии, водные травы, медузы, ракушки
Целою кучей тащились из влажной пучины.
В лодку рыбак собирал их; а я бы их в рот свой отправил…
Мысль у меня родилась, видя эту картину:
Если бы по полю якорь корабль протащил бы —
Сколько бы он из него смог кореньев извергнуть!
Но не прогнать корабля по полям фессалийским…
Может, однако, не нужен корабль, и оставить лишь якорь,
А проволочь его по полю можно быками…»
Так наяву, вдохновенно, как Пифия- в трансе-
Бредил Дебил… Но, к несчастью людей земнородных,
Все его бредни точь-в-точь в нашу жизнь воплотились!..
«Се, ты сказал, я ж по слову сему совершаю! —
Так обратился к Дебилу Гермес Трисмегист пред работой.-
Якорем в поле ты станешь; волам, что потащат по полю
То, во что ты обратишься, не слишком-то сладко придется,
Ибо во все времена якорь нужен лишь для торможенья;
Но пусть забота об этом тебя не смущает!
Ведь возносить тебе в жертву везде, повсеместно
Все человечество станет богатства такие,
Что и Зевес, услыхавши о них, изумится!
Первое — сталь; чем измерить объемы железа,
Кои растратит оно, и не только на плэги,
Но и на упряжь для них, тягачи из металла,
Также и на культиваторы, бороны, грабли…
Будут детали у них истираться, ломаться, и после
Праздно лежать они будут, ржавея, в распаханном поле,
В дело ж их больше никак обратить не удастся;
Это не все! Эшелоны, составы солярки
Будут сжигаться во имя твое, богоравный,
Чтоб благовоние их обонял весь народ на планете…
Впрочем, всех даней тебе я не в силах теперь перечислить.»
Тою порой Гелиос лучезарный на землю спустился.
На реку он обратил разливающий зарево пламень.
Вспыхнули окрест зеленые ивы, осины и вязы;
Вспыхнули влажные трости, и лотос, и кипер душистый,
Кои росли изобильно у вод у речных светлоструйных.
Рыбы в реке затомились и те по глубоким пучинам
Те по прозрачным струям и туда и сюда заныряли…
Светлые струи иссякли, лишь лужи рядами остались,
В коих плясали, но не от великого счастья,
А по великой нужде и лягушки и рыбы.
Вскоре, однако, и лужи пропали, а дале
Даже и сырость исчезла из русла речного!
Словно как в осень Борей вертоград, усыренный дождями
Скоро сушит и его удобрятеля радует сердце,-
Так иссушилося целое поле. Гермес с Аполлоном
Бросили весла свои, лишь исчезла вода из под весел,
Но, чтоб не стала ладья, двух могучих быков круторогих,
Огненных, рослых, откормленных тучной травою, могучей
Силою равных, равно молодых и равно работящих
Словно в ярмо, запрягли в корабельные снасти.
Твердый же сердцем Дебил, увидав, что вода исчезает,
И что гребет он уже по сырому смердящему илу,
В ил тот с размаху весло засадил, словно якорь;
Но удержать двух быков ему силы отнюдь не хватило,
Хоть и налег на весло он всем весом немалым.
Взрезала лопасть весла дно реки, словно ниву
Первую в мире на нем борозду пролагая.
Дивное диво свершилось, о коем и в «Метаморфозах»-
Мог Апулей- бы чтецам пораженным поведать,
Но не успел; за него-то мы и продолжаем.
Руки Дебила, державшие якорь, и выя,
Также спина, голова, и голени, и ступни
Грозною медью налилось, и стал он и твердым и звонким;
Далее начали формы у тела меняться-:
Руки и выя- в блестящий сошник обратились,
Ноги, живот и хребет превратились в отвалы,
То, чем земное крепить плодородье Дебил собирался
Стало у плуга важнейшею частию — стойкой.
Все, что могло человека напомнить, исчезло,
Вот уж лишь плуг за кормою у лодки тащится!
Это увидев, Гермес Трисмегист восхитился:
«Счастлив Дебил — он мечтал лишь желудок набить свой;
Ныне же будет весь век и всем телом тереться о пищу,
Чем свое имя, что гадко Деметре, прославит-!
Люди сей плуг изощрят, придадут ему строгие формы,
Плуг в плоскорез- обратят и в сибирскую стойку82
В тщетных попытках негодную вещь совершеннее сделать,
Так, что любому покажется — так лишь и надо!
Если все племя, откуда он родом — дебилье,
Ввек ничего, кроме плуга, им всем не придумать.
Пусть они в поте лица этим способом хлеб свой насущный
Из веку в век добывают, энергии втрое затратив
Против того, что бы умному было возможно;
Втрое, сказал я, и это нетрудно исчислить:
Трое нас было гребущих в ладье; но один лишь,
Мог бы Дебил с той же скоростью с лодкою сладить
Если б он в нужную сторону греб изначально.»

песнь заключительная

Древле повелено было богами царю Одиссею
Взявши весло корабельное, несть по дорогам
Странствуя снова и снова, покуда людей не увидит,
Моря не знающих, пищи своей не солящих,
Также не зревших еще ни в волнах кораблей быстроходных,
Пурпурногрудых, ни весел, носящих, как мощные крылья
Их по морям. То и был для него несомнительный признак:
Если дорогой он путника встретит, и путник тот скажет:
«Что за лопату несешь на плече, иноземец?» —
Значило это: страданья и странствия в прошлом остались,
И на туманных морях Одиссея уж смерть не застигнет;
Мудро и медленно к ней подходя, он кончину
Встретит, украшенный старостью светлой, своим и народным
Счастьем богатый. То древностью было седою.
Ныне ж примета пришествия счастия будет другая:
Если найдется такой человек, что, увидев
Плуг, порожденье Дебила, для вспашки важнейшее средство,
И, пораженный его коренным неразумием, спросит:
«Что вы за якорь вонзаете в Землю, с нее скальп сдирая,
Перегружая свои трактора, сожигая впустую солярку,
И тягачами поля, как дороги, трамбуя?
Уж не Дебилу ль вы так гекатомбу- творите?»-
Если подобный вопрос прозвучит к земнородным,
Значит, закончено плаванье этой ладьи роковое.
* * *
В.Сергеев

Об авторе admin

Обо мне узнаете по делам моим!
Запись опубликована в рубрике Отчий дом, Роковая ошибка человечества!!!. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

1 комментарий: ТРОЕ В ЛОДКЕ НЕ СЧИТАЯ ЗЕВЕСА или ΔΕΒΙΛΙΑΔΟΣ

  1. Уведомление: Валентин

Комментарии запрещены.